Вторник, 23.05.2017, 13:42
Приветствую Вас Гость | RSS
Главная | Каталог статей | Регистрация | Вход
Меню сайта
Категории каталога
Неопубликованное [1]
Форма входа
Поиск
Друзья сайта

Статистика
Главная » Статьи » Тексты » Неопубликованное

Святослав Сахарнов. Сатирическая история человечества, или Шляпа императора
Сатирическая история человечества, или Шляпа императора
Обновления каждый месяц!

От автора

Заманчивая идея посмотреть через кривое зеркало на путь, пройденный Хомо-сапиенс, посещала уже многих. В числе этих смельчаков были блистательные сатириконцы и непревзойденный Мих. Зощенко. Но суровая жизнь все время совала им палки в колеса и довести повествование до наших дней никак не удавалось. Почему-то все застревали на императоре Нероне и Готфриде Бульонском.

Эта книга — очередная попытка.

Начать ее хотелось наукообразно. Скажем так: история человечества делится на Дикость, Варварство и Цивилизацию.

Дикость — это время, когда человека, убив, съедали.

Варварство — когда, убив, оставляли лежать на дороге.

И, наконец, Цивилизация, — это время, в котором мы живем и, когда, умертвив человека, о нем не без выгоды пишут мемуары.

Но, работая над книгой, автор с удивлением увидел, что в истории дикость, варварство и цивилизация густо перемешаны, их не разделить. Нет главных и второстепенных событий. В каждом, как в капле воды, висящей под краном, отражается внутренность всего дома. Автору ничего не пришлось выдумывать — любая фантазия бледнеет по сравнению с тем, что натворило человечество.

И еще, кроме железно зафиксированных наукой событий, в книгу просочилось немалое количество непроверенных фактов и фактиков, которые дали сочинению легкомысленный крен, так что слабонервных просят не читать, а если кому вздумается, перелистывая страницы, хихикать, то автор и художник ничего не имеют против.

И все же, Михаил Михайлович Зощенко имеет прямое отношение к этой книге.

Дело в том, что мальчишкой автор жил в Ленинграде. На Таврической улице в доме семь, а его соседкой по лестнице была пожилая красивая женщина из бывших дворян — Екатерина Дмитриевна Русанова.

Спустя много лет, при случайно встрече, она сказала:

— Славик, — она всю жизнь называла его Славиком, — вы теперь знаете многих писателей. А ведь у меня хранятся юношеские письма Михаила Михайловича Зощенко. Он писал их моей сестре Наде. Зощенко в молодости был в нее страшно влюблен. Он об этом даже рассказал в повести «Перед восходом солнца». Он назвал ее там Надя К. Так вот, после революции Надя эмигрировала в Болгарию, а сейчас живет в Финляндии. Думаю, Михаил Михайлович захочет, чтобы письма вернулись к нему. Как вы считаете, а?

Это было весной 1957 года. И вот я поднимаюсь по широкой лестнице дома номер два по Малой Конюшенной. Небольшая квартирка, две комнаты. Они показались мне мрачными и темными. Хозяин встретил тоже хмуро.

Запинаясь, я рассказал ему о поручении.

— Мои письма к Наде? Конечно, их надо вернуть. Дайте телефон, — сразу же буркнул он.

И тогда я не удержался и сказал, что очень люблю все написанное им и особенно исторические новеллы, вошедшие в «Голубую книгу».

— Вот если бы вы написали полную «Сатирическую историю человечества»!

— Сами и напишете, — мрачно отрезал Зощенко. — Только не повторяйте меня. Никаких «А знаете ли вы, братцы, дорогие товарищи!» или «Под ногами влюбленных осыпались супеси и суглинки».

Тем и закончилась эта короткая встреча с человеком, которому оставалось жить чуть больше года.

К счастью, история с письмами успела кончиться благополучно. В декабре Надя Русанова приехала в Ленинград. Они встретились в комнате Екатерины Дмитриевны. Их оставили одних. Они проговорили долгие два часа. О чем? Никто не знает. Письма же вернулись к Михаилу Михайловичу и были после его смерти опубликованы.

Такие дела.

Спустя годы автор вспомнил о словах Зощенко и сел за работу. Писал не торопясь, поражаясь тем фортелям, которые выкидывали наши предки и продолжают выкидывать современники.

Вот теперь можно начинать.

Но когда книга была написана, оказалось, что самое трудное еще впереди.

— Послушай, это какое-то лоскутное одеяло, — сказали друзья-писатели, которым я дал почитать рукопись. — Рассказы, рассказики, а то и вообще какие-то набросочки. Знаешь, как писали Лев Толстой и Фолкнер? Лепили кирпичи, создавали блоки да еще какие — можно складывать мавзолеи. А твои эссеюшечки…

— Так Лев Толсктой махал косой, а Фолкнер охотился на медведей. У них была набита рука. А я — как смог: от пещерных людей до Маргарет Тэтчер, по порядку.

— Не впечатляет.

— Что значит, не впечатляет?

— А то. Начинать с пещерных людей — мелко. Ну, рисовали они на стенах бизонов, ну убивали и ели себе подобных. И первые греки с египтянами — мелочевка. Книга должна начинаться с чего-то грандиозного. Триллер. Скажем, Григорий Распутин. Или Карл Маркс. Или Сталин.

Я задумался. И верно — мелко.

Пришлось начать прямо с атомной бомбы.

Бомба для Хиросимы

Время, в которое мы живем, началось и закончилось разом. Оно схлопнулось в один миг — 6 августа 1945 года, в день, когда была взорвана атомная бомба.

Изобрели ее очень порядочные и очень миролюбивые люди — физики.

Бросить ее на Хиросиму поручили тоже хорошему человеку — отличному летчику и семьянину, полковнику Тибетсу.

Свой самолет он назвал ласково в честь матери «Энола Гей».

Под самолет подвесили бомбу, и полковник полетел к Японским островам.

Когда показалась Хиросима, город битком набитый своими жителями и чужими беженцами, Тибетс аккуратно установил на прицеле высоту и скорость, навел самолет на цель и нажал кнопку.

Бомба, покачиваясь на парашютных стропах, медленно опускалась на центр города.

Сбегались люди, приехала в грузовике полиция — все думали, что это вывалился из самолета парашютист.

Раздался взрыв, и двухсот тысяч японцев не стало. Они испарились, как дождь над костром. Деревья сгорели, как спички. Земля оплавилась. Во всей Хиросиме остался только один выгоревший изнутри бетонный дом.

Когда самолет вернулся на базу, полковник вспомнил, что не сообщил семье, как назвал машину. Он приказал соединить себя по телефону с коттеджем в Штатах.

— А у меня для моей кошечки и моей мамочки есть приятный сюрприз, — весело сказал он в трубку.

Поневоле задумаешься.

Хиросимой дело не кончилось.

 

Кремлевское утро

Солнце, которое поднялось над кольцевой дорогой, осветило золотой шпиль МГУ, погасило арбатские фигурные фонари и добавило алой краски в буквы «М» над входами в метро.

В кабинете с огромным столом решались судьбы страны

— Вчера роздали последние ваучеры. Сорос гарантирует. Коль кланяется, — доложил Чубайс.

— Да, да, — согласился президент. — Между прочим, мне с Урала прислали грибочков. Так идут под водочку!.. А что у нас с промышленностью?

— Будем проводить залоговые аукционы. «Норильский никель» продадим, нефть толкнем, алюминий за братьями Черными. Сказали — возьмут весь.

— Баба с возу, кобыле легче. Как с армией?

— Кончаем уничтожать ракеты средней дальности.

— Ну, и ладно...Сегодня тряхну стариной, поиграю в волейбол. Но вот, что важно: Тарпищев говорит — корт престижнее. И Блер, и Берлускони, и финская мадам, все играют. Придется купить ракетку... Еще, я думаю, надо разок проехаться в троллейбусе, народу это понравится. Эх-хе, каждую мелочь самому надо решать, самому планировать. Без вас, бездельников. Сегодня же сдашь дела. Больше ты не премьер-министр.

— Ка-ак?

— А вот так.

— Кому?

— Кому надо...

За окном подмигивали рубиновые звезды.

Еще о политиках

Президент Буш любил на своем ранчо в Техасе встречаться с соседями-ковбоями.

— И чего это вы, сосед, ввязались в войну с Ираком? — спросил как-то один из них. — Ведь никаких атомных бомб, газов и бактерий там не было. А народ до сих пор гибнет.

— Хороший президент тот, кто начал хотя бы одну войну, — ответил Буш.

«Ишь, как он хорошо знает историю!» — подумали ковбои.

 

* * *

Кубинский лидер Фидель Кастро был великолепным оратором. Однажды к нему привели врача вырвать зуб.

— Откройте пошире рот, — сказал врач. — Второй вверху справа… Не беспокоит?

— Аа-аа-аа, — сказал Фидель.

— А теперь?

— Ыы-ыы-ыы!

— Очень хорошо, — сказал врач.

 

* * *

Однажды на совещании в Давосе иностранные журналисты узнали, что население России обнищало и еще что оно вымирает — один миллион в год.

— Как же вы сами этого не заметили? — спросили они у первых российских реформаторов. — Некогда было?

— Некогда. Я продавал пиццу, — ответил Горбачев.

— А я играл в теннис, — добавил Ельцин.

 

* * *

Перестройку один предприниматель начал с того, что заказал своего конкурента.

— Да ты, смотри, не промахнись, — наставлял он киллера. — Пистолет-то у тебя небось Макарова? Беретту, все порядочные люди беретту теперь берут. Целься аккуратно, крючок не дергай. Сколько возьмешь?

— Как все. Теперь — сто тысяч... Я могу идти?

— Иди...Как все дорожает, — грустно подумал заказчик, оставшись один. Гиперинфляция. Жена говорит, сок манго — в два раза. Нет, не так мы ведем реформы, не так.

И он набрал телефон Гайдара.

 

* * *

Однажды Ельцин и Путин катались на горных лыжах.

— Вы неправильно держите палки, — сказал Путин.

— Без тебя есть кому учить, — отрезал президент.

Падал мелкий снег. По соседней дорожке скользили Чубайс и Гайдар. Внизу сидели на санках и чего-то ждали Нарусова с дочерью.

Карл Маркс

Надо сказать, что ниХрущев, ни Мао не были мыслителями. Они были практиками. Заслуга создания теории принадлежала, как известно, Марксу. Обстоятельства ее создания история тоже знает.

Жить теоретику было не просто — мешала борода. Во-первых, ее надо было мыть. Мыл он ее в тазу, расплескивая воду и пуская пузыри. Во-вторых, ее надо было то и дело расчесывать.

— Ну, ты скоро? — волновалась жена, собираясь в гости к Лафаргам.

— Мм-мм? — мычал корифей, дергая гребенкой густые волосы.

— Господи, да состриги ты ее! На человека будешь похож.

«А ведь она права, — думал гений, — надо сбрить к черту. Работать некогда. Создавать». Взгляд его упал на труды Гегеля и Фейербаха, Рикардо и Адама Смита. Создавалась гранитная основа. Попутно выяснилось, что материя и дух не главное, главное «товар-деньги-товар».

«Как бы теперь толкнуть эту теорию в массы? Вооружить их железным инвентарем. Поднять на борьбу!».

Вместе с Энгельсом сели писать манифест. «Призрак бродит по Европе. До основанья, а затем. Пролетариату нечего терять кроме своих цепей».

Цепей у соавторов не было. У Энгельса была неплохая фабричка в Германии. В своем доме Маркс тоже ничего ломать не собирался. Наоборот, установил центральное, редкое по тем временам, отопление с котелком. Теперь мыться можно было в ванне. Борода больше не мешала.

Кстати о Лафаргах. В гостях у них всегда было очень весело, на третье подавали сладкое.

Горько, это уж как водится, стало другим.

Снова о Марксе

На улице германского города Трира встретились Карл Маркс и два миллиардера Сорос и Абрамович.

— Ну, что разве я был не прав? — спросил философ. — Кризис, да еще какой. Все человечество бедствует. Плохи дела, а?

— Плохи. Но как исправить, не знаю, — согласился Абрамович. На его самой дорогой яхте в мире погнулся винт.

— Хуже некуда, — поддержал его Сорос. — Раньше я домой акции пачками носил, а теперь каждую бумажку считаешь. У соседа кактус с окна сперли. Жуть!

— Зря я про пролетариат и про цепи писал, — понял Маркс. — И Энгельс с Дюрингом зря сцепился. Ничего им этого не нужно. Оказывается, все течет, все изменяется. Кто бы мог подумать!

Лев Троцкий

К числу выдающихся практиков принадлежал и Лев Давыдович Троцкий. От рождения он был очень любознателен. Особенно его интересовали книги по истории древнего Рима. В них он вычитал про «децимации». Если легион или центурия бежали с поля боя, их потом собирали, строили в одну шеренгу и каждого десятого протыкали копьем.

В революцию Лев кинулся со всем пылом молодости. Когда его назначили военным наркомом, встал вопрос: как руководить войсками? Времени штудировать учебники военного дела не было, пригодилось прочитанное в юности. Когда под давлением превосходящих белых войск красная дивизия оставила Вятку, Троцкий приказал расстрелять каждого десятого.

— Ведь надо же слово такое придумать «децимация», — мрачно обменивались оставшиеся в живых бородатые мужики в шинелях. — Ну, им там наверху, конечно, виднее…

Когда начались продразверстки, нарком решил, что пора от копий древнего Рима переходить к технике двадцатого века. Он приказал построить бронепоезд, а на борту его написать: «Сторож революции». Всю команду одел в кожаные тужурки. Винтовки сменил на маузеры. Бронепоезд приезжал на станцию, его ставили на запасной путь и к вагонам подгоняли мужиков, не сдавших во время хлеб. Самых упорных расстреливали в ближайшем овраге.

— Никак опять децимация, — толковали уцелевшие. — Что ж, власть на то она и власть, ей права даны…

Потом пошли съезды. Решали — как жить?

— Гайки, гайки надо закручивать! — убеждал Троцкий. — Чтобы рабочие хорошо работали, надо им создать хорошие условия: свести в трудовые армии, поставить командиров, продумать наказания.

По ходу дела он сцепился со Сталиным. Но настоящей борьбы не получилось. Время было не то, решал не бронепоезд, а аппарат, тот самый который голосует и исключает. Троцкого исключили из партии, а потом вообще выслали из страны.

Борясь со Сталиным, бывший нарком не учел, что характер у грузина не мед. Бывший семинарист уничтожил сперва тех, кто помогал Троцкому, потом тех, кто не помогал ему самому.

— А где он теперь живет? — спросил как-то вождь народов у приближенных. — В Турции? В Норвегии?

— Давно уже в Мексику ухлестнул змея, — объяснили приближенные. — Особняк купил троцкист, бетонной стеной обнес, автоматчики на каждом углу. Покушений боится.

— Покушений? Как интересно, — удивился вождь.

Через пол года проникший к Троцкому человек пробил ему голову ледорубом. Ледоруб был маленький, специально изготовленный так, чтобы его можно было незаметно пронести под одеждой.

Мексиканские власти отдали убийцу под суд. Суд приговорил его к двадцати годам тюрьмы. Судьи, хотя и были все сплошь с высшим образованием, но в децимациях не разбирались. А ларчик открывался просто: где-то был список, и там фамилия Троцкого стояла десятой.

Подпрыгивая и улыбаясь

Соратник Троцкого журналист Карл Радек родился в Польше. Знал много языков. Был боек, тяготился своим положением мелкой газетной сошки и оттого писал прокламации, призывающие к восстанию.

Меньше всего для восстаний в те годы подходила Россия. Вместо нее виделись объятые пожарами Берлин и Вена. Красные флаги, на улицах вооруженные отряды, на телеграфных лентах приветствия от рабочих Чикаго и Лондона.

Однако пожар неожиданно вспыхнул в Петрограде. Позвали друзья — Троцкий и Бухарин. Пришлось мчаться туда.

Там вместо прокламаций нужда оказалась в теоретических статьях. Где взрывать? Россия мнилась фитилем, подложенным под пороховую бочку Европу. Мешало незнание русского языка. Приходилось писать по-немецки с переводчиком.

Когда из Берлина сообщили: «У нас назревают события!» — был послан с заданием: «Поднять и разжечь!». Рот фронт. Вир зинд партайзольдатен. Москва вас поддержит…

Для поддержки Москва бросила Тухачевского с целой армией. Идти тому надо было через Польшу. Поэтому приказ командарма кончался словами: «Даешь Варшаву! Даешь Берлин!»

Однако получилось неважно: поляки во главе с Пилсудским разбили его армию. Одна кавдивизия даже залетела в Восточную Пруссию, где и сдалась в плен.

Когда восстание в Берлине было подавлено, пришлось возвращаться в Москву ни с чем. Снова редакция «Правды». Снова статьи. Но теперь — ведь надо же, какие кульбиты! — он писал против вчерашних друзей. «Вырвем змеиное жало у Троцкого!» «Никакой пощады двурушникам!»… Очень любопытно.

Когда подоспели процессы 37-го года, замели и Радека. На первом же допросе мастер пера сказал следователям:

— Да вы что? Разве так фальсифицируют! Что тут у вас Бухарин и Серебряков лепечут? А мои признания — разве это признания! Давайте я вам их сам напишу. Круче надо, круче: да, да, собирались убить, взорвать, продать англичанам и японцам… Вот теперь лучше!

Когда трибунал всем объявил расстрел, а ему десятку, он уходил из зала подпрыгивая и улыбаясь. Считал, что выкрутился и тут.

Радовался рано. Его расстреляли в лагере. Сколько дней он выгадал, не знает никто.

Сейчас пишут: «Была уничтожена железная когорта».

Все правильно. Когорта. Только насчет «железная» мнения ученых историков расходятся. Просто это слово любил Сталин.

Еще о великом вожде

Когда Сталин учился в духовной семинарии, он, начиная со второго класса, потихоньку курил в уборной трубку.

— Что-то у тебя, Коба, зубы желтые, — говорил воспитатель, войдя в уборную.

— От алычи, — не моргнув глазом, отвечал будущий вождь.

— А прочитай-ка наизусть «отче наш».

Тогда вождь ударял его трубкой по голове, воспитатель падал, а Сталин говорил, обращаясь к остальным воспитанникам:

— Так будет с каждым, кто посмеет встать на дороге пролетариата.

 

* * *

Однажды Сталин пришел в гости к Бухарину и поспорил с ним о путях развития советского крестьянства.

Бухарин, хотя говорил туманно, взял верх. Тогда Сталин, уходя, подпилил ножку у стула и, когда Бухарин сел на него, то грохнулся на пол.

— Он догматик, не знает живую жизнь, — сказал, узнав об этом, Сталин.

 

* * *

После смерти Ленина Надежда Константиновна Крупская часто спорила с генсеком.

— Если бы Владимир Ильич был жив, он бы не побоялся сделать с НЭПом вот что, он бы его продлил, — говорила она. — Он был настоящим мужчиной. Это я вам говорю, как его вдова.

— У настоящего мужчины должно быть несколько вдов, — отвечал Сталин. — Мы поищем их.

Крупской крыть было нечем, и она сдалась.  

Обновления каждый месяц!

Готовя новое издание книги, дополняю ее и ищу художника-карикатуриста с чувством юмора и хорошим характером.

Автор
Категория: Неопубликованное | Добавил: Julia (08.01.2009)
Просмотров: 6711 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 5.0/8 |
Всего комментариев: 1
1  
Смешно. Горько. Убедительно.
Хотелось бы почитать дальше!

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Бесплатный конструктор сайтов - uCozCopyright MyCorp © 2017